Ольга Кудрявцева: жизнь, опаленная войной

Ольга Алексеевна Кудрявцева родилась в Ленинграде 11 мая 1937 г., за четыре года до начала Великой Отечественной войны, за пять лет до блокады ее родного города. Она стала свидетелем невыносимых страданий и величайшего мужества русского народа, поэтому при воспоминаниях у нее часто срывается голос и катятся слезы. И так больно, когда допускаются ошибки, искажаются факты и страдает история. Чтобы не допустить фальсификации и сохранить народную память, нужно больше общаться с ветеранами, узниками, блокадниками, тружениками тыла и хранить их воспоминания как драгоценное сокровище, оставленное нам по наследству. Чтобы мы, наши дети, внуки и все, кто останется после нас, помнили имена героев и через что им пришлось пройти. Чтобы не забывали всю подлость фашизма и гордились, что в жилах русского народа течет кровь победителей!

Семья

Мама Ольги Алексеевны - Тихонова Екатерина Михайловна (1903г.р.) - приехала в Москву из села Новгородской области. Высокая, статная, красивая, с шикарными косами, толщиной с руку. Она была 14-м ребенком в семье. Всего их было 17 душ: 16 дочек и 1 сын. В то время сыновьям давали земельные наделы, а девочкам — ничего.
Папа — Кудрявцев Алексей Александрович (1885г.р.) - был старше Екатерины Михайловны на 18 лет. Он был москвичом, сыном больших купцов, поэтому, когда решил жениться на простой крестьянской девушке, богатые родители не одобрили выбор сына и не приняли ее в свою семью.
Чтобы купить комнату в Ленинграде, Алексей Александрович продал квартиру в Москве. Работал бухгалтером: уходил рано, возвращался поздно, но каждый день непременно приносил детям какой-нибудь подарок.
И до свадьбы, и после нее жена называла мужа по имени-отчеству. В браке родились трое детей: сыновья Валентин (1933г.) и Александр (1935г.), дочь — Ольга (1937г.).

С января 1963г Ольга Кудрявцева живет на Кубани.
Мы приехали к ней в хутор Пролетарский накануне 81-й годовщины Великой Победы и ее 89-летия. Ольга Алексеевна рассказала о тяготах, которые ей суждено было пережить. В ее характере чувствуется крепкий стержень, любовь к жизни и та самая, закаленная сталь...
- Когда меня приглашают в школу, я всегда говорю детям: «Вы живете в райском уголке. Не стремитесь в большие города!» В селах колхозники получали продукты: сахар, масло, муку и имели под рукой всякие запасы. У нас в Ленинграде, в коммунальной квартире на три семьи, негде было хранить провиант. По соседству жила еврейская семья с двумя сыновьями, один из которых с рождения был без ноги, во второй семье росли 5 девочек. Потолки в комнате были высокие — 4,5 метра — и одно большое окно, на подоконнике которого мы помещались втроем. Печку нужно было топить. В добрые времена мы заказывали дрова, торфяные или соевые брикеты, которые хранили в сараях во дворе. В первый год войны всю нашу топку перетопили. Запасов не было никаких. Даже в школах не было книг, шкафов, парт, деревянных дверей и оконных рам — люди топили печи чем могли.

Зима 1941–1942 годов стала одной из самых суровых и холодных. Она длилась с октября по апрель. В отдельные дни температура опускалась до −35 °C.

В домах отключили свет и воду, канализация не работала. Окна маскировали: крест-накрест заклеивали газетными листами и марлей, чтобы во время бомбежки стекла не летели в комнату. Наше большое окно было закрыто одеялом наглухо, чтобы ничего не просвечивалось. Вечером на 1 час давали свет, чтобы мы могли поужинать и помыться.
Мальчишки, старше 10 лет, шли работать на Кировский завод, до войны выпускающий трактора, а во время нее - танки, снаряды. По продовольственной карточке рабочие получали 250 гр хлеба, что в два раза больше, чем получали остальные жители блокадного Ленинграда (125 гр в сутки на 1 человека).
Люди были настолько истощены, что ползали как тени. Валенок никто не имел, резали на куски ватные одеяла и закутывали ноги, поверх обували калоши. Так жители спасались от мороза. Заветные 125 гр хлеба получали по продуктовой карточке, за водой ходили на Неву.

По карточкам выдавали и керосин. На керосинке мы грели речную воду и что-то из нее готовили. Магазины были пустые, а 8 сентября 1941 г во время массированного налета немецкой авиации на Бадаевских складах, где находился самый большой запас продуктов, вспыхнул пожар.

Склады находились недалеко от нас. Запах стоял удивительный: в воздухе пахло и белым сахаром, и топленым молоком. Но прохвосты существовали во все времена: они брали торф, пропитанный молоком и сахаром, делали подобие хлеба и меняли его на базаре на другой товар.
Отцу ежедневно была необходима кислородная подушка, в обмен на которую мать несла в аптеку посуду, ложки, чашки...
Папа и старший брат умерли в 1942 году: отец - в январе, а Валентин - в августе. Из-за отсутствия витаминов у нас началась цинга. Мама с больными ногами попала в больницу, мы со средним братом остались вдвоем.

В блокаду Ленинграда от голода умерли 1,5 миллиона человек. От бомбежек и фашистских снарядов погибли всего 3%, а 97% - от истощения. В Санкт-Петербурге есть много памятников, посвященных блокаде Ленинграда и великому подвигу осажденного города.

Дорога жизни

В сентябре нас с братом забрали в детский дом. В октябре первую группу детей отправили в эвакуацию: одели, обули в валеночки, цигейковые шубки и шапки, отвезли на Ладогу. Фашисты атаковали эти баржи, все утонули. Весть об этом ужасном событии пришла к маме. Еле живая, на костылях, она сбежала из больницы, в детском доме с боем уговаривала вернуть ей нас. Мы уже были одеты и готовы к эвакуации. Маме сказали: если дети вас узнают - отдадим. Брат сразу бросился к больной, исхудавшей матери. Тогда с нас сняли казенную одежду, мы оделись в какое-то дрянное тряпье и отправились на Ладогу.

Нашу комнату опечатали, ключ отдали коменданту, обещая, что когда мы вернемся в Ленинград, квартира останется нашей. В дорогу мы взяли минимум, что могла унести женщина на костылях: котомку на шею и нас с братом за руки.
На баржах были скамейки. Во время очередного обстрела мать прятала нас с братом под лавки, чтобы мы не видели весь этот ужас. Я до сих пор помню над головой самолеты с фашистским крестом, скидывающие бомбы. Чтобы тонущая баржа не потащила за собой остальные, ее нужно было обрубить. Стоял невозможный, душеразрывающий крик. Дети плакали, звали на помощь, захлебываясь, уходили под лед. Мы спаслись.

В пути на Север
Нас посадили в товарные вагоны. В них мы ехали ТРИ МЕСЯЦА из Ленинграда в Новосибирскую область. Нас спасали. Везли там, где не было боевых действий. А из Сибири, в точно таких же товарняках, везли на фронт солдат. Эти поезда пропускали в первую очередь. Солдаты с котомками из дома бросали нам яблоко, лук, конфету...
Половина вагона была устлана соломой, где мы спали, посредине находилась буржуйка, в другой половине лежали дрова и стояли ведра для туалета. Никаких одеял в помине не было. Но были вши. Гнездились в швах одежды. Мать снимала с нас бельишко и трясла над огнем. Воды у нас тоже не было. Когда подъезжали к станции, хватали какие-то разбитые чайники, эмалированные бидончики, чтобы набрать в них кипяток. Я запомнила, что если видишь надпись КОТЯПИК (слово «кипяток» наоборот), значит, пора хватать посудины и бежать за горячей водой. Это был наш чай.

1943 год мы встречали за Уралом. Нас было несколько семей с детьми. Родители сделали нам елочку из ниток из распущенной кофты, игрушками были обвертки от конфет.

18 января объявили: «Прорвали блокадное кольцо». Мы заликовали: «Нужно возвращаться!» Но сопровождающим был дан приказ везти нас дальше, до указанного пункта назначения. Весь состав поезда развезли по сибирским селам.
В Барабинске, под Новосибирском, снега было столько, что лошади утопали в нем по самую шею. За нами приехали на розвальнях, на которые можно было разместить много детей. Нас, как боярыню Морозову, везли в село, где жили одни старики. Семерых детей из трех разных семей привезли в избу, где жили бабушка с дедом, молодая невестка и ее трое детей. Первым делом нас отправили в баню, остригли волосы, переодели в другую одежду. Старик часто ловил рыбу, мы с радостью ее ели, кости хозяева велели не выбрасывать. Их складывали на противень и ночью томили в русской печи. Утром мы наперегонки хватали жареные косточки. Такая была вкуснятина!

Местные ребятишки научили есть мороженый лук: сунешь луковицу на 2-3 дня в сугроб, потом вытаскиваешь и ешь. Нам она казалась вкуснее яблока! Кто знает, может, благодаря этому мы и вылечились от всех болячек, и выжили.

Дорога домой

В 1944 году, когда полностью сняли блокаду Ленинграда, мне было 7 лет, а брату — 9, и ни одного класса за плечами. Наши первые университеты: это палочки и крючочки на изморози железных ворот товарного вагона. В сентябре нам нужно было идти в школу, а прежде - отработать сезон в колхозе.

В родном Ленинграде в нашу квартиру нас уже не впустили. Новая хозяйка комнаты не позволила даже взять мой маленький чемоданчик с ленточками, которые дарил мне отец. Я кинулась к нему, но она преградила путь: «Не пущу! Квартира моя, все что здесь есть - тоже мое!»
Родственников, которые бы подтвердили наше право на квартиру, у нас в Ленинграде не было. Так мы остались ни с чем.
На протяжении всей жизни про саму блокаду и все тяжести, которые маме пришлось пережить, она ни разу нам ни слова не сказала.

Скитания
Мы поехали на Кольский полуостров к маминым сестрам, в г. Мончегорск на озере Имандра. Там мы с братом пошли в 1 класс: я в класс недоростков, он в класс переростков.
Перед новым годом я заболела тифом. Мама с братом приходили меня навещать. Помню, рядом с больницей был детский дом. Ребятишки бежали к каждому человеку со словами «Возьмите меня к себе».

Первый класс в г.Мончегорске я так и не окончила - из-за нехватки витаминов снова началась цинга. В 1944 году мы приехали в г.Богородицк, недалеко от г.Тулы. Он знаменит тем, что Екатерина II здесь построила дворец своему сыну графу Алексею Бобринскому.
Там я окончила школу. Училась хорошо. Если какой-нибудь учитель болел или по каким-нибудь обстоятельствам не выходил на работу, директриса забирала меня с уроков: «Оля, пойди проведи урок». И я проводила литературу, математику, географию, физику...
В мое время за 8, 9, 10 классы нужно было платить 300 рублей. Чтобы дать нам с братом образование, мама днем работала уборщицей (за 225 руб. в месяц), а ночами вышивала, тем и оплачивала нашу учебу.

Рукодельница

Мама всю жизнь занималась русским народным промыслом — крестецкой строчкой. В совершенстве владела искусством создания изделий. У нас не было гипюра, поэтому рубашки, женские сорочки вышивали сами. Скатерти, шторы, рушники с особенными узорами до сих пор украшают мой дом. Невероятные ручные изделия сделаны иголочкой и ниточкой, без карандашей, лекал и линеек. Они пользовались большим спросом, в том числе у иностранцев. Книжку про крестецкую строчку и изделия ручной работы, как большое сокровище, мы передали в Кореновский историко-краеведческий музей.

Лев Толстой говорил о новгородских крестьянах, что они удивительный народ: сначала делают дырки, потом их штопают и получается искусство. Лев Николаевич изучал фольклор, народные промыслы, приметы, пословицы, отмечал «кротость», «мудрость» и «святость» крестьян, многие из которых жили за чертой нищеты и крайней бедности. В Новгородской области есть рабочий поселок Крестцы, где искусство крестецкой строчки живо по сей день.

Мои первые деньги

Летом, после 7 класса, я устроилась работать секретарем в школе, получала 300 руб в месяц, 900 руб за каникулы. Так я трудилась три года подряд. В 10 классе на встрече выпускников один из выпускников школы так расписал Тимирязевскую академию, что я тоже решила туда поступать. Сдавала 4 предмета, набрала 19 баллов - схватила на химии четверку. Конкурс был 17 человек на место, необходимы были все 20 баллов. С первого раза я не поступила.

Отправляя меня в Москву, мать дала мне в дорогу 300 рублей. Но мне удалось подзаработать еще 300 руб.: нас пригласили на съемку в фильме «В добрый час» и за день съемок платили 50 рублей. Я видела молодого Леонида Харитонова, в которого нас очень просили не влюбляться!
Когда я приехала домой, то отдала назад мамины деньги. Призналась, что снималась в фильме. Потом все родственники в кинотеатрах долго выглядывали на экране мое ситцевое платье в белый горох. И, конечно, в массовке его трудно было заметить.

Попытка номер два

Из Москвы я уезжать не стала, добилась комсомольской путевки, пошла на стройку кремлевской больницы. Нам дали 100 подъемных рублей и рабочее обмундирование: сапоги, фуфайку, штаны. Два года трудилась на стройке. Потом снова пошла сдавать экзамены. В аудитории нас было семеро: я, два года после школы, и выпускники с золотыми медалями.
Результаты сочинения ошеломили: у медалистов были двойки и тройки, а у меня — 5! Я поступила!
У нас были прекрасные преподаватели. Экзамены проходили так: на столе были чай, печенье, конфеты. Студенты тянули билеты, отвечали на вопросы, потом шла беседа профессора с учащимся. Ни о каких деньгах и речи никогда не шло.

Я жила в общежитии, которое мы, любя, называли «Страна Лимония». В нашей группе были 18 мальчиков и 6 девочек русской, грузинской, армянской, белорусской, украинской, албанской, мордвинской, татарской, еврейской национальностей. Мы были дружной, многонациональной семьей.

Заведующим кафедры селекции и генетики был Лысенко Трофим Денисович, занимавший пост президента Всесоюзной академии сельскохозяйственных наук имени В.И. Ленина (ВАСХНИЛ), лауреат трех Сталинских премий I степени. Несмотря на название кафедры он преподавал нам только селекцию, напрочь отвергая генетику. И хоть у меня была мечта работать в институте генетики, признаваться в этом было нельзя: могли сразу выгнать из академии. Поэтому на 4 курсе, когда институт генетики нуждался в рабочих руках и поступило предложение ехать в Новосибирск, мне пришлось отказаться.

Профессор любил задавать вопрос: «Что первично — курица или яйцо?» И утверждал, что всякое развитие идет от яйца. Мы крепко усвоили урок о том, что первично и что вторично.

От женьшеня до ромашки

После «тимирязевки» я работала агрономом на станции лекарственных растений, которых на моем участке насчитывалось порядка 1500 штук. Рабочих на станции не было. Со всей округи в дом директора станции приходили болящие люди. Он им давал лекарственные травы - по чайной ложке. А мы эти травы выращивали, косили, сушили, собирали семена, вытанцовывая на них чечетку, в автоклавах выгоняли мяту до ментола.
Мама оставалась в г.Богородицке, не захотела ехать со мной в Сибирь, но когда она заболела, мы переехали на Кубань. В Кореновском районе я устроилась работать в селекционный пункт на базе Элитного совхоза.

Первым секретарем райкома партии КПСС был Георгий Петрович Разумовский, он назначил меня политработником совхоза. Первым секретарем Кореновского райкома комсомола был Николай Яковлевич Голубь. Я у них была в почете и на совесть работала секретарем комсомольской организации Элитного совхоза. Все мужчины гаража были моими комсомольцами. В 1963 году, как лучшего групкомсорга, меня послали в ЦК комсомола. На встречу с нами пришел космонавт Валерий Быковский.

Трудовой путь

Большую часть трудовой жизни я работала в сельском хозяйстве. Несмотря на то, что селекционный пункт «Кореновский» находился на территории элитно-семеноводческого совхоза, наш главный офис был в Гулькевичах, где велась основная работа ученых. В нашем пункте проводились испытания новых сортов сахарной свеклы. В 1975 году я защитила кандидатскую диссертацию.
В совхозе была создана постоянно действующая бригада из 13 рабочих.
Мне посчастливилось работать при удивительных руководителях совхоза — Сергее Николаевиче Золотареве, Ефиме Акимовиче Красильникове, Иване Васильевиче Радченко. Они всегда уважали и ценили человека труда.
Работники совхоза не только хорошо трудились, но и весело отмечали маленькие, но очень важные этапы сельхозработ, и я принимала участие во всех мероприятиях: праздниках пахаря, первой борозды, днях урожая. Для работников хозяйства проводили концерты, лучшим дарили подарки.

До 1992 года Ольга Алексеевна работала в селекционном пункте на базе Элитного совхоза, оттуда ушла на пенсию.
Ее мама замуж больше не выходила, умерла в 2001 году, в возрасте 97 лет.

Послесловие

Первую статью об Ольге Алексеевне - «Соломенные секреты» - написала Ольга Юрченко в 1987 году («Свет коммунизма» №53,54):
«Ольга Алексеевна с мамой переехала на Кубань, где и по сей день трудится на Кореновском селекционном пункте ВНИИСа. Старший научный сотрудник, кандидат сельскохозяйственных наук О.А.Кудрявцева работает над выведением новых одноростковых сортов сахарной свеклы. А в свободное время — особенно в зимние вечера — любит посидеть над созданием живописных картин из... соломы».

В мае 1988г Ольга Кудрявцева снова попала на страницы районной газеты в материале «А маевка пела, плясала и счастье раздавала»: «Первомай в этом году был необычен и по-настоящему весел. Но кульминацией шумного праздника, конечно, стала лотерея. На автомобиле ВАЗ-2105 «Жигули» вернулась домой с «маевки» старший научный сотрудник Кореновского селекционного пункта ВНИИСа О.А.Кудрявцева».
К памятной дате - Дню снятия блокады Ленинграда - в «Кореновских вестях» не раз звучало имя Ольги Кудрявцевой. Горестно сознавать, но с каждым годом блокадников остается все меньше. В Кореновском районе всего двое: Ольга Алексеевна Кудрявцева и Раиса Александровна Баринова.

С января 1963 года, как только Ольга Кудрявцева переехала на Кубань, она сразу подписалась на районную газету и не расстается с ней по сей день.

Брат Ольги Алексеевны — Александр Кудрявцев (1935-1986г.) — окончил летное училище, работал метеорологом на летном полигоне.
Собственных детей у Ольги Алексеевны не было, поэтому всю свою нерастраченную материнскую любовь она отдала дочери родного брата, его повзрослевшей внучке и подрастающим правнукам.

Были в жизни Ольги Кудрявцевой и радостные, и горестные события.
11 мая она отметит свой 89-й год рождения. От всей души желаем ей крепкого здоровья, благополучия и простого человеческого счастья.

Евгения ГРОССУ.

ФОТО: Евгения ГРОССУ. «КВ»